22. Гендерные общности; проблема феминизма

Размножение — это множественность, предстающая в динамике, т. е. множественность, развернутая во времени[1]. Размножение у многих биологических видов обеспечивается половой дифференциацией. Дифференциация полов, играющая столь важную роль в развитии и функционировании общества, коренится в самих его природных социально-онтологических основах. Такого рода дифференциация имеет глубокий «системный» смысл и не может быть сведена к специфически биологической закономерности[2].

В основании любой мифологии лежит попытка ответить на вопрос, почему существуют мужчины и почему существуют женщины. Приведем греческий вариант мифа[3]. До Пандоры, первой женщины, на земле жили только мужчины. Они проводили время в бесчисленных пирах, в золотом веке не было старости и смерти. Первая женщина возникла в результате соперничания в плутовстве титана Прометея с Зевсом во время жертвоприношения. Прометей разделил жертвенного быка на две части. В одной были кости, завернутые в приятный сладкий жир. В другой плоть и все самое съедобное было спрятано в желудок быка и имело неаппетитный вид. Зевс выбрал то, что привлекательно на вид, обнаружил ловушку и поклялся отомстить. Он спрятал пшеницу, и людям после этого приходится трудиться, чтобы добыть хлеб насущный. Раньше огнем владели свободно, но Зевс сокрыл и огонь. Прометей похитил семя огня и спрятал его в стебель укропа, зеленый снаружи и полый внутри. Когда Зевс вдруг увидел, что на земле в доме каждого мужчины горит огонь, он решил отомстить — подарить людям Пандору, прекрасное зло. В Пандоре внутреннее и внешнее по замыслу опровергало друг друга. Зевс попросил слепить Гефеста из глины прекрасную деву, Афродита разлила по ней непреодолимое очарование богини, но Гермес вдохнул в нее собачий дух и дух вора.

Пандора подарена мужчинам земли, это последний подарок в борьбе титанов и людей. Пандора — месть за кости под соблазнительным жиром, месть за стебель укропа, где спрятан огонь. Пандора заставляет мужчину работать и, кроме того, иссушает его неуемным сексуальным аппетитом. Зевс, таким образом, в конечном счете выигрывает у Прометея, но расплачиваются люди. Богам достаточно только вдыхать аромат дыма жертв, им достаточно амброзии, а люди вынуждены есть мясо. Им нужно постоянно набивать живот, чтобы много работать.

Теперь добра не существует без зла. Нет мужчины без женщины. Нет юности без старости. Нет жизни без смерти. Мужчины либо остаются холостяками и тогда живут в достатке, либо, если женятся, несчастны и всю жизнь вынуждены работать. Дети приносят мужчине только подобие бессмертия. Для этой мнимости мужчина должен пройти через чрево женщины (сперма как огонь в стебле укропа, тростинке, как зерно, спрятанное в земле). Таков миф у Гесиода в «Теогонии».

Рациональный анализ показывает, что разделение общностей мужчин и женщин — не столько биологическое, сколько социальное. Да и в «Теогонии» очевидно, что драматическое противопоставление полов возникает только с возникновением цивилизации. Биологическое выступает лишь как «предлог» для социальной дифференциации. Не случайно с помощью одежды, различного воспитания и т. п. культурных средств половая дифференциация многократно усиливает то «естественное» различие полов, которое «дано природой». Социум, культура в человеческом обществе жестко «дискретируют» эту континуальность. Иначе говоря, мы имеем дело не с полом, а с гендером[4].

Для тех, кто в разделении полов — гендерной дифференциации — видит основную пружину общественной жизни, наиболее достоверна, как правило, натуралистическая модель социальной реальности[5]. В связи с этим культивирование гендера приобретает определенную форму культивирования телесности, как в положительном смысле (скажем, аэробика или бодибилдинг), так и в отрицательном, связанном со специфическими женскими или мужскими заболеваниями. Страх перед специфической болезнью рождает более глубокую самоидентификацию[6].

Гендерная дифференциация обладает более высоким уровнем императивности, чем возрастная. Это связано уже с тем, что каждый человек в конце концов проходит все возрасты жизни, в то время как идентификация с тем или другим гендером, за редчайшими исключениями, пожизненна.

Так же как «отцов» и «детей» связывает глубинная приязнь, выражающаяся в любви родителей к детям, а детей — к родителям, мужчин и женщин связывает фундаментальное отношение приязни, которое эмпирически предстает как половая любовь в ее самых различных модификациях. Половая любовь, по крайней мере для новоевропейской цивилизации, важна потому, что она задает базовую модель объединяющих сил в обществе, базовую модель солидарности. По модели половой любви рассматривается всякая приязнь людей друг к другу в обществе. Любовь раскрывает нам саму идею отношений, а именно — понятие интенциональности. В некотором смысле любовь есть торжествующая интенциональность, воплощенная интенциональность. Именно благодаря любви мы можем выйти за пределы своего Я[7]. Глобализация или фундаментализация экзистенции здесь той же природы, что и в Dasein М. Хайдеггера (фундаментальная онтология). Такого рода глобализация есть выход за пределы своей национальной, возрастной и пр. ограниченности.

Кроме фундаментальной приязни как потенциальной или актуальной любви мужчин и женщин связывает и вечное соперничество. Оно касается отношения этих общностей к иерархической лестнице в обществе. Связь гендера с иерархической структурой возникает аналогично возрастной дифференциации, когда половые знаки приобретают социальные смыслы, превращая, собственно, пол как биологическую абстракцию в гендер. В цивилизованном обществе формируются социально привилегированный пол (мужчины) и подчиненный пол (женщины)[8]. Мужчины захватывают в социальном устройстве сферу публичного, оставляя женщинам сферу приватного.

Неоднократно высказывались гипотезы, что в собственно биологическом плане гендерная дифференциация не дискретна, а континуальна[9]. Аналогичные биологические явления наблюдаются и в природе. Скажем, у пчел и муравьев далеко не все особи имеют ярко выраженные половые признаки. В связи с определенной континуальностью половой дифференциации во все времена в гендерной дифференциации обнаруживались и маргиналы. В мягкой форме это мужеподобные женщины и женоподобные мужчины, в более резкой форме — так называемые сексуальные меньшинства. Последние предстают как маргинальные группы. Гендерная маргинальность, как и маргинальность возрастная (как и вообще всякая маргинальность), ведет к повышенной символической активности. Психологи эмпирически обнаружили, что женоподобные мужчины и мужеподобные женщины часто более творчески одарены, чем мужчины и женщины, прочно утвердившиеся в своем поле.

Что касается символической активности различных гендеров, то, хотя здесь действует большое количество факторов в самых разных направлениях, в определенном отношении (например, в одежде, моде, косметике) женщины в современном обществе обладают более высокой символической активностью[10]. Очевидно, это форма преодоления или компенсации подчиненного положения в иерархической структуре социума.

Существенно также, что взаимное обособление социальных полов предстает в форме эзотеризма. К примеру, красота женщины, или ее привлекательность, — это ее тайна. Отсюда целый ряд особенностей функционирования института красоты, скажем — существующая, но скрываемая чрезмерность форм.

Так же как всегда в том или ином обличии существовало молодежное движение, всегда существовало и женское движение. В Античности оно представало как явление амазонок, в позднем европейском Средневековье — как ведьмовство[11]. Наконец, в Новейшее время женское движение предстает как феминизм[12]. В самые последние десятилетия оно соединяется с экологическим движением (экофеминизм).

Непривилегированная общность создает объединения (скажем, организацию феминисток), которые должны быть «вооружены» идеологией. К примеру, феминистская идеология утверждает, что мужчины построили цивилизацию, базирующуюся на насилии, угнетении и эксплуатации. Засилье мужчин не позволяет человечеству выйти из перманентных военных конфликтов, оно загнало мир в экологический тупик[13]. Перспективы, с этой точки зрения, либо за доминированием женщин, либо за действительным равенством гендеров. Более мягкие формы феминизма, как, например, у Х. Арендт, сосредоточиваются на критике приватной сферы социального порядка, к которому оказываются привязаны женщины[14].

Выделяется три типа продуманного, так сказать, культурно взвешенного феминизма:

1) либеральный феминизм. Женщиной не рождаются, ею становятся (С. де Бовуар, Б. Фридман, А. Рич). В противоположность андроцентристскому обществу должно быть создано андрогинное общество, где половые различия второстепенны;

2) марксистский феминизм. Природа женщины — совокупность общественных отношений (Д. Гримшоу);

3) постструктуралистский феминизм. Анатомия женщины — не судьба, а источник. Женщина может мыслить через тело (С. Гриффин). Тело есть источник интеллектуального восприятия, воображения, вúдения[15].

В противоположность женским объединениям и женской идеологии должны бы, как кажется, сформироваться мужская идеология и мужские объединения. Однако этого не происходит потому, что доминирующий гендер встраивает свои объединения и свою идеологию в господствующие как бы «внегендерные» объединения и «внегендерную» идеологию. Государство и государственная идеология в цивилизованном обществе носят по преимуществу «мужской» характер.

Человека иногда, особенно при исследовании процессов антропосоциогенеза, называют существом гиперсексуальным. Может быть, более точным было бы назвать человека не гиперсексуальным, а гипергендерным существом. Ведь гипертрофии подвергаются в первую очередь социальные, а не биологические отношения, связанные с полом.

Особую проблему составляет такая форма гендерного маргинализма как обнаружение  нетрадиционной сексуальности, - социального бытийствования гомосексуализма. Гей-активизм обеспечил секс-меньшинствам декриминализацию гомосексуальности. Но он пошел дальше, выступив под лозунгом гей-шовинизма.