24. Этнические общности и их историческое развитие

Люди, живущие на поверхности земной суши, объективно разделяются на группы, присваивающие (см. выше о собственности) те или иные ландшафты. Это и есть этносы[1].

Этнос всегда предполагает отчизну, родину. Такая родная земля может играть бóльшую или меньшую роль[2], но собственная территория как место, где обеспечивается жизнь людей, необходима[3]. Присвоение ландшафта практически осуществляется как его благоустроение, прежде всего с помощью архитектуры (мы об этом говорили, размышляя о социальном хронотопе). Архитектура становится неотъемлемой частью ландшафта, а потому, по крайней мере для цивилизованных народов, играет исключительную роль в этногенезе[4]. Присвоение ландшафта — это его преобразование. Территория преобразуется национальным духом, национальной идеей. Вопрос в том, что считать первичным: национальную идею или особенности ландшафта, который порождает национальную идею[5].

Присвоение ландшафта как внешней природы предполагает присвоение и внутренней природы — определенного генотипа. Генотип — понятие ХХ в.; в XIX в. говорили о «крови». По существу, «кровь» — это мифологема, соответствующая понятию генотипа[6].

Этносы, таким образом, суть социальные общности, которые идентифицируются с определенным ландшафтом и с определенным генотипом, выражающимся в характерных особенностях строения тела. Впрочем, ландшафт и генотип необходимы, но не достаточны для формирования этноса; важны также эндогамия, единство культуры и пр.[7] В целом методология конституирования этноса выступает как генезис идеального (конструированного) типа[8].

Возрастная и половая дифференциация сама по себе практически не ведет к вооруженным конфликтам в общественном масштабе. Но там, где речь идет о собственности и присвоении, такие конфликты становятся типичными. Мы видели, что классовая дифференциация предполагает в некоторых случаях вооруженные конфликты (восстания рабов, крестьянские войны, революции). Наиболее же характерны такие конфликты, как показывает история, в межэтнических отношениях. Здесь предполагается, как правило, возможным захватывать чужую территорию (внешнюю природу) и уничтожать другие этносы физически, т. е. уничтожать внутреннюю природу (крайний случай — геноцид).

Этнические отношения весьма ценностно нагружены, а потому одного идеального типа здесь в процессе познания «не хватает». Социальные философы заимствуют метафорический строй из других типов идентификаций, которыми мы уже занимались. Так, весьма распространена возрастная метафора. Мыслится особый цикл развития этноса, который проходит стадии юности, зрелости и дряхлости. Выделяются «молодые народы» (например, славяне) и «старые народы» (например, западноевропейцы). «Молодые» этносы оцениваются чаще всего положительно, а «старые» — отрицательно. У молодых народов, которые пока достигли немногого, еще все впереди, а старые народы хотя и умудрены громадной культурой, но у них все уже свершилось[9]. М. Монтень говорит о ранней поре народа как самой лучшей и счастливой его поре[10].

Применительно к этническим отношениям используется и половая метафора. Так, О. Бисмарк сравнивал тевтона с мужчиной, а славянские страны с женщиной. Н. А. Бердяев подхватил этот образ и написал об «исконно бабьем в русской душе»[11].

Этносы, как и другие типы общностей, рассмотренные выше, конституируются в противопоставлении другим этносам. Их идентичность формируется в общении с другими этносами[12]. Так, русскими мы себя чувствуем за границей. Это противопоставление и соревнование может быть мягким, по преимуществу в сфере культуры, более жестким — экономическим, где осуществляется мирная конкурентная борьба за рынки, ресурсы, сферы влияния, государственно-дипломатическим и, наконец, военным.

Соответственно в той или иной цивилизации выделяются цивилизационные центры и периферия, т. е. этносы, которые лидируют в рамках данной цивилизации, и этносы, которые составляют «второй и третий эшелон» ее. Иначе говоря, так же как существуют привилегированные возрасты и привилегированные гендеры, существуют и привилегированные этносы. Соответственно налицо и подчиненные этносы. Греческая Античность четко разделяла эллинов и варваров, аналогичная структура существовала по отношению к Древнему Риму, Древнему Китаю. В Новое время выделяются Западная Европа и колонии, в Новейшее — так называемые промышленно развитые страны и развивающиеся страны[13]. Гегель называл их применительно к доиндустриальной эпохе соответственно историческими и неисторическими народами.

Периферия так или иначе вынуждена противопоставлять себя центру. Она мыслит себя в терминах зависимости и отсталости, которые взаимосвязаны. На периферии всегда обнаруживаются две конкурирующие идеологические установки: либо преодолеть отсталость, т. е. «догнать и перегнать» центр и тем самым устранить зависимость (иногда это удается, иногда — нет), либо противопоставить цивилизационному центру собственный путь, альтернативный господствующим парадигмам цивилизации, но направленный в конечном счете опять же на достижение своего доминирования («перегнать, не догоняя»); иначе говоря, можно снять вопрос об отсталости демонстрацией независимости. Так, в России существовали, существуют и, по-видимому, долго еще будут существовать «западничество» и «славянофильство» в широком смысле слова.

Трагедия развития России/СССР в ХХ в. состоит в том, что с точки зрения мировой модернизации Россия приложила неимоверные усилия, чтобы вырваться из «отсталости» и утвердить себя как мировую державу. Но в итоге мы остались по отношению к Западу на том же уровне, что и в начале прошлого столетия[14].

7.5.1. Маргинальные этносы

Как и в ситуации с другими социальными общностями, кроме периферийных этносов имеет смысл выделить маргинальные этносы. У них по тем или иным историческим причинам, к примеру, не оформилась национальная территория, нет своего государства и т. д. Так называемые национальные меньшинства в рамках многонациональных государств часто приобретают черты маргинальных этносов со всеми вытекающими отсюда особенностями маргиналов, например — повышенной символической активностью.

Особый интерес для новоевропейской цивилизации и для России представляет еврейский вопрос. Евреи в новоевропейской цивилизации являют собой типичный маргинальный этнос с целым рядом уже упомянутых черт, в частности все той же повышенной символической активностью[15]. В условиях смены политических режимов и экономических систем ассимиляционные процессы ускоряются. Стремясь ассимилироваться, национальные меньшинства жертвуют своей культурой[16]. Это вполне относится и к евреям. В эпоху перемен выходят «наверх» не только молодежь и женщины, но и маргинальные этносы. Отсюда, например, такой парадокс, что сразу после Октября в России большое число членов правительства имели еврейское происхождение. Этот любимый довод националистов (мол, «евреи захватили Россию») объясняется, однако, не каким-то особо изощренным коварством евреев, а вышеприведенными вполне объяснимыми обстоятельствами.

Напряжение, рождаемое евреями как маргинальным этносом, выливается в антисемитизм, с одной стороны, и сионизм, с другой[17]. На протяжении истории это явление приобретало самые различные формы рационализации. В Средние века антисемитизм представал как религиозная проблема: здесь оформляется ненависть к еврею как иноверцу. К началу Нового времени эта ненависть перерастает в собственно антисемитизм, т. е. в совокупность отрицательных эмоций по отношению к этническому еврею. Вера отходит на второй план. Если еврей меняет веру, он все равно не принимается сообществом: «Жид крещеный — что вор прощеный». Однако базовые структуры ксенофобии были заложены все-таки в Средневековье. Если сегодня евреев презирают, боятся и ненавидят, то это происходит потому, что в отношении к ним большинство людей унаследовало предрассудки и суеверия, свойственные Средневековью[18].

Группы, избранные обществом в качестве «козлов отпущения», не могут быть освобождены от обсуждения их ответственности за происходившее в этом обществе только потому, что они пали жертвой «несправедливости и жестокости мира»[19]. Поэтому мы далеки от морализирования по поводу «хороших» евреев и «плохих» представителей так называемых коренных национальностей. Евреи находятся под влиянием двух тенденций. С одной стороны, их маргинальное положение влечет за собой более активное межнациональное общение. Еврейские респонденты в большей мере склонны к внеэтническому сотрудничеству (90%), чем русские (67,5%). Среднее число выбора дружеских межэтнических контактов у евреев — 4,43, у русских — 3,96[20]. С другой стороны, это же маргинальное положение порождает «изоляционистские помыслы, недоверчивое и напряженное отношение к внешнему этномиру»[21]. Изоляционистские тенденции базируются на том, что почти 3/4 опрошенных подвергались этническим нападкам в конфликтной ситуации, 34% встречались с фактами ущемления прав человека. Правда, выясняется, что страх перед антисемитизмом может перерастать в устойчивую фобию. Это обнаруживается, например, в том, что только четверть русских отрицательно отзывается о евреях, но евреи полагают, что к ним «плохо относится» треть русских[22].

Еврейская проблема особенно интересна для нас потому, что парадоксальным образом она оказывается моделью самопознания и идентификации современных русских. Национальное самосознание русских сегодня глубоко травмировано распадом СССР. Появились новые амбиции, фобии, комплексы (обиженной нации, бывшего «старшего брата», утраченного величия). Российский самоанализ идет по пути от идентификации себя с периферийным этносом до самоидентификации как по существу маргинального этноса, причем в рамках российского государства[23]. Отсюда известные русские метания от полного национального самоуничижения, с одной стороны, до неистовой веры в свое сотериологическое значение для всего человечества, с другой. Эти метания знакомы нам и по самосознанию еврейского народа.

7.5.2. Этнос и государство

Конституирование этноса в принципе такое же, как и конституирование других социальных общностей. Оно прежде всего предполагает социальный институт объединения. Таким объединением выступает государство, которое, при всех возможных исключениях, все же в своей основе имеет этническое членение, поскольку так или иначе связано с территориальной определенностью.

Государство конституируется вокруг лидера, функции которого в процессе перехода от варварства к цивилизации и формированию народности меняются. На смену личной власти вождя племени приходит публичная власть государства, безличная власть закона, олицетворяемая монархом[24]. Государство немыслимо вне идеологии, которая в новоевропейской цивилизации предстает в форме национальных идей (термин «нация» мы специально введем несколько позже). Национальная идея представляет собой интеллектуальный, идеологический ответ нации на вызов. Поэтому особенно определенно национальная идея выражается во время войны[25].

Место национальной идеи в различных новоевропейских обществах различно. В эпоху Французской революции нация противостоит абсолютной монархии, которая в некотором роде есть отдаленное воспоминание о Римской империи. В эпоху реакции на Французскую революцию идея нации сакрализуется: «Нацию воспитывает Бог. Он поручает нации историческую миссию, и та выполняет ее или не выполняет»[26]. Романтическая концепция национальной идеи в противоположность этатистской просветительской концепции, оформившейся в условиях Французской революции, подчеркивает иррациональное, мистическое начало в народном духе, коренящемся в «крови и почве»[27].

7.5.3. Развитие этносов

Подобно тому как в рамках мировой цивилизации развиваются другие социальные общности, развиваются и этносы. Дискурс об этносе, который сложился в основном в рамках позитивизма в последней трети XIX в., усматривает в развитии этноса три стадии: 1) род, племя; 2) народность; 3) нация.

В архаическом обществе синкретический социум — род — соединяет в себе и функции производства материальных и духовных благ, и функции воспроизводства человека, и функции присвоения внутренней и внешней природы. Племя — несколько родов, объединяющихся для совместного владения внешней и внутренней природой. В просветительских схемах развития цивилизации племя характеризует эпоху «варварства», т. е. достаточно длительный процесс становления цивилизованного общества. Европейцы в XV–XVIII вв. застали в Северной Америке как раз этот период становления этноса.

Народность, народ представляет собой этнос в цивилизованном обществе традиционного типа. Здесь на первое место выходят не кровнородственные, а территориальные отношения, т. е. присвоение внешней природы становится в известном смысле важнее присвоения внутренней природы. Если племя и род организуются на тотемической (шире — мифологической) основе, то народ организуется уже на религиозной основе, конституирующей его государственное объединение. Религия предстает для народа как концентрированное выражение культуры. Народ консолидируется на религиозной почве культурой, которая может иметь весьма различные (не определяемые внешней или внутренней природой) особенности[28].

Нация в узком значении[29] представляет собой этнос в формах новоевропейской цивилизации. Нация в этом смысле европоцентрична по сути, она базируется на новоевропейских буржуазных отношениях.

Особую роль в формировании новоевропейской нации играет уже не религиозная, а правовая основа. Скажем, французская нация (в некотором роде образец новоевропейской нации) сформировалась в результате реализации просвещенческого политического проекта: формирование сообщества основывалось не на кровном родстве, не на общности происхождения, не на конфессиональном единстве, а на идее гражданственности. Государство приобретает в этом случае форму республики. Это, по идее, инструмент народа, средство создания нации и ее консолидации перед внутренними и внешними опасностями. Э. Ренан говорил, что нация — это ежедневный плебисцит, добровольное политическое объединение, результат бесконечно возобновляемого общественного договора. Нация возникает здесь как сообщество свободных и равных граждан. Чтобы войти в нацию, нужно быть действующим лицом в драме освободительного процесса, который в перспективе приводит к всеобщему согласию, преодолению особенностей и различий как источников конфликтов, признанию своего рода международного братства[30]. Французская революция освобождает людей от традиционных корней и обязательств, воссоздавая их как абстрактных носителей прав: нет больше Бретани и Оверни, еврея, араба или поляка, нет классовых, этнических, языковых различий. Есть французский гражданин с равными правами, ответственностью и достоинством. Как гражданское устройство, во благо которого действует подлинный гражданин-патриот, республика призвана защитить себя от шовинистического национализма, базирующегося на призраке общего происхождения и войн, навязанных извне. Республика создает идеал «вечного мира» между народами.

Нация, понимаемая таким образом, не определяется прошлым, культурой или традицией. Сила нации — не в ценности ее языка и не в расовой чистоте, а в эффективности политических учреждений; сила нации — в особенностях иммигрантов, которые привносят свои краски в национальный букет. Ассимиляция должна происходить без потери индивидуальности. Гражданство не мешает осуществлению свободы совести, сохранению этнических традиций[31].

Нация создается как общность, которой в принципе безразличны культурное происхождение и принадлежность[32]. Поэтому в формировании нации играет особую роль школа. Она не состоит на службе ни у семьи, ни у работодателей. Ее единственная функция — формировать дух на самом высоком уровне свободы, не склоняясь ни к классовым интересам, ни к конфессиональным верованиям. В школе каждый учится быть, например, французом, познавая классических мастеров культуры, великих писателей. Акцент в школьном образовании в связи с этим должен быть сделан на абстрактном теоретическом знании и на компетенции, а не на этническом своеобразии и не на личном опыте, подразумевающем неоднородность, разнообразие и т. д. В формировании национальной идеи важную роль начинает играть историография, выстраивающая национальный миф в научной форме. Поэтому национальная история оказывается важнейшим предметом школьного образования[33].

Строго говоря, о нациях можно рассуждать только в современной Западной Европе (французы, немцы, англичане, датчане, шведы и т. п.), и то с многочисленными оговорками. Особую статью составляют, конечно, североамериканцы, нации Латинской Америки, австралийцы, новозеландцы и т. д. В какой мере нациями в строгом смысле слова выступают этнические общности, еще не вошедшие в полной мере в новоевропейскую цивилизацию, например индийцы, китайцы, русские и т. д., остается большим вопросом. Весьма условно можно говорить также о нациях в современной Африке[34].

23. Социально-классовые общности; проблема классовой борьбы

Профессионально-классовые дифференциации развертываются по той же схеме, что и возрастные и половые различия. Люди должны обладать средствами к жизни. Это, вообще говоря, внесоциальное условие их существования предполагает необходимость производства и, следовательно, того или иного распределения деятельности, производящей эти средства. Соответственно возникают общности, занимающие то или иное место в данном распределении. В цивилизованном обществе такие общности конституируются в конечном счете как социально-экономические классы, статус которых обрастает множеством коннотативных социальных смыслов.

Между классами формируются специфические отношения, которые имеют две стороны. Мы уже видели аналогичную структуру отношений между возрастами и между гендерами. Во-первых, это сторона сотрудничества, солидарности. Ведь социальные классы предполагают друг друга, они не могут друг без друга существовать, они нужны друг другу[1]. Во-вторых, это сторона соперничества, классовой борьбы.

Марксизм в теории принимает цивилизованный процесс смещения господствующих классов и их лидеров (при условии, конечно, что они не будут оказывать вооруженного сопротивления). Это касается и форм классовой борьбы вообще. Они представляют собой не только рациональное решение социальных конфликтов, но и прорыв архаических стихий в сферу политики[2].

Особое внимание классовой и профессиональной дифференциации социума уделяют деятельностные модели социальной реальности, в частности — марксистская модель. Здесь подчеркивается, что в процессе материального производства люди вступают в объективные отношения (производственные отношения), которые не только не зависят от воли и сознания людей, но сами определяют эту волю и сознание. Стержнем таких отношений оказываются отношения собственности на средства производства.

7.4.1. Профессиональные сообщества

Важнейшую роль в конституировании личности, ее идентификации в новоевропейской цивилизации играет профессия[3]. В социуме, где господствует производство, люди идентифицируются в соответствии с тем местом, которое они занимают в общественном разделении труда. Крупные подразделения здесь представляют собой классы, более мелкие выступают как профессиональные сообщества. Идентификация с профессиональным сообществом существенна для индивида. Здесь возникает достоинство современного человека — его профессионализм. Будем, впрочем, иметь в виду, что профессионализм вступает в противоречие с персональностью[4].

Новоевропейская цивилизация особое значение придает ценности профессионализма[5], эта ценность культивируется[6]. Профессионализм выступает как одна из высших ценностей личности, как важнейший критерий положительной оценки человеческой индивидуальности.

Как реакция на утверждение этой ценности возникает тезис о ценности дилетантизма. Дилетантизм предстает как форма маргинализма. Нередко отмечается, что дилетанты весьма творчески продуктивны[7], а «чрезмерный» профессионализм оказывается часто неэффективным[8]. К. Э. Циолковский с гордостью говорил о себе: «…Я… самоучка чистых кровей. Что это звание безусловно почетно и ничуть не менее звания академика, в этом я уверен. Наиболее выдающиеся умы человечества всегда были самоучками. Я даже составил таблицу гениев-самоучек, и оказывается, что в эту таблицу вошли наиболее одаренные люди всех времен и народов, гении первого класса. Среди них вы можете отыскать Аристотеля, Демокрита, Гиппократа, Леонардо да Винчи, этого многократного гения, Декарта, Ломоносова, Фарадея, Пастера, Эдисона…»[9]

7.4.2. Идея собственности

Деятельностный взгляд на мир (и соответственно дифференциация социума на общности, определяемые производством) делает одним из центральных понятие собственности. Собственность есть не что иное, как специфическая форма идентификации и самоидентификации. Исторически одной из первых была собственность на территорию. С развитием хозяйства присвоение средств производства оказывается для собственника присвоением собственного содержания. Либо человек владеет некоторым вещным богатством, либо он владеет только собственной способностью к труду. С помощью идеи собственности могут быть тематизированы такие важные для новоевропейской цивилизации понятия, как богатство, бедность, нищета[10].

Обратим особое внимание на феномен бедности, обычно оставляемый в тени. Бедность отрицательно воздействует на духовные характеристики личности, особенно в процессе формирования этой последней. «Дефекты в культурном развитии, возникающие в условиях постоянной бедности, часто еще с ранних лет прививают ребенку и воспитателям привычку отказываться от постановки целей (или их добровольно ограничивать), от мобилизации средств и отсрочки вознаграждения»[11]. При этом подобные явления возникают на ранних этапах, и их бывает трудно устранить[12]. Бедность ослабляет «длинную волю», снижает ответственность[13].

Возникает так называемая культура бедности, представляющая собой как бы «отученность» от собственности. Носители данной культуры согласны со своим низким уровнем жизни, они не участвуют и не хотят участвовать в основных институтах общества. В этой среде преобладают такие установки, как беспомощность, зависимость, униженное положение, низкая мотивация к труду и достижениям, ориентация на нынешний день[14].

Можно сказать, что «культурой бедности» заражена современная Россия. Анализ показывает, что ее социально-философским основанием служат предпочтение натуралистической модели социальной реальности и недооценка деятельностного начала[15]. «Тайна нашей бедности заключается в том, что при обилии природных ресурсов мы оказались бедны массовой способностью реализовать это потенциальное богатство. Мы оказались избалованы возможностями экстенсивного развития, в первую очередь обилием земли. На этой основе не развивалось умение формировать общество, способное эффективно разрешать свои проблемы…»[16]

7.4.3. Классовое членение и иерархия

Разделение на классы связывается с социальной иерархией. Выделяются привилегированные, господствующие классы и непривилегированные, угнетенные классы. Последние организуются в различные объединения. Начиная с XIX в. в Западной Европе это — «рабочее движение», или «социалистическое движение», которое распадается на профсоюзы, рабочие, социалистические и коммунистические партии. Эти партии вырабатывают свою идеологию, направленную против господствующих социальных групп[17].

В цивилизованном обществе всегда существовало постоянное «фоновое» недовольство угнетенных классов, трудящихся, но тематизировано, артикулировано, выявлено именно как таковое оно было с формированием социалистических движений. Конфликты между господствующими классами и трудящимися осмысляются в социалистической идеологии как классовая борьба. Если молодежные движения формулируют императив: «Долой геронтократию!», современные женские движения — «Долой фаллократию!», то рабочие движения, рассматривающие всю историю до сих пор существовавших обществ как историю борьбы классов, пишут на своем знамени: «Долой власть частных собственников, эксплуатирующих трудящихся!»[18]

Между правящими классами и беднейшими трудящимися классами есть посредник: средний класс. Средний класс рассматривается сегодня как гарант социальной стабильности, а наличие маргинальных слоев общества, социальное положение которых шатко, ведет к обострению социальных противоречий и к социальной нестабильности. Если дистанция между бедными и богатыми велика, а средний класс неразвит, то социум оказывается неустойчивым. Именно такой ситуация была в России начала ХХ в., как и в нынешней России, которая характеризуется «полюсным характером социальной структуры»[19].

Основная, по существу, проблема, имеющая важный аксиологический аспект, — это вопрос о «классовой борьбе» или «классовом сотрудничестве». Рабочие движения второй половины XIX и первой половины ХХ в. существенно разделяются на те, которые стремятся достичь «классового мира», и те, которые стремятся уничтожить эксплуататоров как класс, ставя на первое место победу в классовой борьбе. Очевидно, что если в обществе дистанция между верхами и низами — богатыми и бедными — велика, то здесь преобладают стремления к бескомпромиссной победе в классовой борьбе. Если же эта дистанция сравнительно невелика и в обществе влиятелен средний класс, то здесь преобладают общественные движения с установкой на компромисс, классовый мир (т. е. — в терминологии непримиримых — «соглашатели», «оппортунисты», «ревизионисты» и т. д.).

7.4.4. Историческое развитие классовой дифференциации

Исторически классовая дифференциация в цивилизованном обществе прошла несколько этапов. Прежде всего это касты в ранних традиционных обществах, где экономическое (производственное) их содержание синкретически переплеталось с религиозной санкцией, религиозным обоснованием кастового членения. Каста непосредственно вырастает из родового строя и базируется на тотемизме: предполагается мифический общий предок, научивший членов касты их основной профессии[20].

Сословия (характерные для поздних традиционных обществ и для периода становления новоевропейской цивилизации) представляют собой социально-правовые группы, которые оправдываются и оформляются не религиозно, а юридически. Закон закрепляет за сословиями их права и обязанности[21]. Если кастовое членение общества предполагает неравенство людей перед Богом, то сословное членение исходит из того, что все равны перед Богом, но не все равны перед законом.

Пафос становления новоевропейской цивилизации, особенно пафос буржуазных революций, состоял в том, чтобы уравнять всех не только перед Богом (что сделало, вообще говоря, христианство), но и перед законом. Понятие социально-экономического класса выкристаллизовалось уже после буржуазных революций, в громе которых окончательно сложилась новоевропейская цивилизация. В этом смысл новоевропейского равенства: все равны перед Богом и законом, но не все равны по своей собственности. Вот здесь восстания рабов и крестьянские бунты сменяются классовой борьбой, которая принимает всё более цивилизованные урегулированные формы классового сотрудничества при различных экономических интересах, хотя знает и форму революционного взрыва, возглавляемого профессиональными революционерами, как это имело место в России. Правда, как показал наш опыт, стихия революционных форм борьбы под лозунгом «За освобождение рабочего класса!» приводит к тому, что как раз рабочий класс с его интересами оказывается не только по существу забыт, но и подвергается в итоге гораздо большей эксплуатации, чем до революции.

Социалистическое движение наиболее идеологически обеспечено и теоретически осмыслено по сравнению, скажем, с молодежным или женским движением. Поэтому освобождение трудящихся в социалистической идеологии, как правило, включает в себя и освобождение молодежи, и освобождение женщин[22].

В современной России социальные теоретики отошли от жесткого членения двух классов и прослойки (рабочие, крестьяне и интеллигенция). Теперь выделяются иерархически выстроенные 5–7 слоев, включая элиту и «дно». Решающим оказывается уровень дохода. Представитель «среднего класса» в России сегодня имеет доход примерно в 10 раз выше, чем представитель «низшего класса»[23]. Правда, и сегодня есть попытки анализировать современное российское общество в старых терминах.[24]

7.4.4.1. «Сквозные» социально-классовые общности

Социально-профессиональные и социально-классовые общности меняют свою форму в историческом развитии мировой цивилизации, но сохраняется некая базовая основа, связанная прежде всего с инвариантами общественного устройства. Поэтому складываются некоторые «сквозные» социально-классовые и социально-профессиональные общности, которые проходят через всю мировую цивилизацию.

Неолитическая революция, положившая начало становлению цивилизованного общества, как известно, называется иногда сельскохозяйственной, ибо именно культивирование растений и животных и обозначило переход к цивилизации. Поэтому те социальные группы и слои, которые занимались и занимаются этим жизненно важным для общества делом, существуют столько, сколько существует цивилизация.

С сельским хозяйством связана самая суть человеческой культуры: она одновременно означает и действенное почитание высших сил, и возделывание земли. Поэтому налицо высшая связь между культурой и земледелием. Недаром революция, стремясь к новому, прежде всего стремится убить существующую религию и разрушает наличное земледелие. Культура — словно гигантское растение, укорененное в матери сырой земле и обращенное к вечному солнцу[25].

Идентифицируется с земледелием такая социальная общность, как крестьянство, существовавшее и в ранних традиционных обществах, и в поздних, а также в новоевропейской цивилизации[26]. Гегель именовал крестьянство «субстанциальным сословием», которое в условиях расцвета национализма ассоциируется с так называемым коренным этносом. «Коренная нация» кормит — это утверждение в современной России все более становится метафорой, но имеет большое идеологическое значение[27]. Крестьянин — сакральная фигура. Его изображение проходит красной нитью через всю историю живописи: в России, например, — от Венецианова через передвижников к супрематизму[28]. Вокруг крестьянства всегда развертывался напряженный конфликт ценностей. Крестьянство есть непосредственное выражение «крови и почвы», в своей субстанциальности оно выше культуры и выше истории[29].

«Сквозной» социально-профессиональной группой в любом цивилизованном обществе выступают также военные.[30] Эта группа может принимать самые разные формы: от римских наемников и преторианцев до всеобщего народного ополчения и даже военных сословий и этносов, которыми в России были казаки[31].

В цивилизованном обществе руководящая верхушка состоит из двух подгрупп — власти и интеллигенции, которые постоянно соперничают и в то же время сотрудничают друг с другом. В традиционном обществе эти две группы представлены как дворянство (окружение короля, например) и духовенство (в частности, монашество)[32]. При дальнейшем развитии сама интеллигенция обнаруживает тенденцию к разделению на «духовную» и «светскую»[33].

Интеллигенция тесно связана с технологиями письма и чтения. Эта группа — не только объект, подлежащий рассмотрению в социальной философии, но и субъект социально-философского анализа, духовной, мыслительной деятельности вообще, группа, которая стремится сделать само человеческое свойство разумности своей профессией. Именно те, кого в наше время можно было бы назвать интеллигенцией, у Платона[34] призваны управлять обществом[35].

Вокруг интеллигенции как социально-профессиональной группы всегда возникает напряжение. Это обнаруживается уже в семантике. Слово «философ» в Античности представляло, по сути, эвфемизм (не «мудрец», а всего лишь «любитель мудрости»), но это не спасло его от иронического смысла. Духовные лица, выполнявшие в Средние века интеллектуальные функции (монахи, священники), также в конечном счете стали объектом насмешек народа. Аналогичная судьба ожидала и слово идеолог, которое, едва появившись у Дестюта де Траси, во времена Наполеона быстро приобрело иронический оттенок.

Что касается слова «интеллигенция», то обычно подчеркивают, что оно вошло в мировые языки из русского, что оно не только характеризует общность людей, идентифицирующихся с профессиональным оперированием в сфере идеального, но и претендует на особый статус по отношению к нравственным императивам. Однако интеллигенция никогда не удовлетворяла общество в нравственном отношении (отсюда известный публицистический штамп «гнилая интеллигенция»), и общество всегда относилось к интеллигенции если и не полностью отрицательно, то настороженно и опять же иронически[36].

Казалось бы, Запад мог избегнуть такой ценностной нагруженности этого понятия, использовав термин «интеллектуалы». Однако и здесь, как выясняется, невозможно преодолеть негативную ситуацию в отношении тех, кто призван мысляще рассматривать мир. Ролан Барт сокрушенно замечает по этому поводу: «Считается, что в своем нынешнем смысле слово “интеллектуал” появилось во времена дела Дрейфуса: как легко догадаться, антидрейфусары называли так дрейфусаров»[37].

Отдельные интеллигентные профессии в условиях современности вызывают особую иронию народа. В частности, это философы, поскольку они сформировались в отдельную социально-профессиональную группу, а также врачи. Что касается медицины, то она вообще в некотором смысле предстает как маргинальная профессия. Насмешек над медиками не меньше, чем над философами[38]. Интересна в связи с этим попытка М. Фуко объяснить социально-философский смысл «плохого отношения» к медицине и врачам на примере истории сексуальности и истории безумия.

7.4.4.2. «Класс-в-себе» и «класс-для-себя»

В марксизме один из излюбленных и, в самом деле, весьма важных сюжетов — отношение «класса-в-себе» и «класса-для-себя». Речь в первом случае идет о классе, который не осознал себя в социально-историческом целом, т. е. не выстроил еще собственной идеологии и философии истории, и который не создал своих организаций, объединений. Класс-для-себя — такой класс, который всю эту работу уже провел[39]. И главное в этой работе, конечно, именно создание соответствующих организаций, претендующих на представительство. Объединения, сознательно сформированные группы, которые представляют определенные общности, являют собой в этом смысле завершение общности. Иначе говоря, объединение есть форма общности, идея общности, которая «вмыслена» в последнюю.

Конкретно объединения выступают в качестве социальных институтов[40]. Именно применительно к объединению прежде всего можно обсудить проблему «общей воли». В связи с этим же феноменом говорят о «воле народа», или об «общественном мнении», или, наконец, об «общественном сознании»[41].

«Общая воля» — совсем не то же самое, что, скажем, «воля Бога», и не то же самое, что воля лидера, любого отдельного человека, хотя «общая воля» может быть представлена как воля Бога или, напротив, критически — в качестве навязанного мнения одного человека, тирана, каковому мнению «несчастный» народ почему-то покорен.

Мы опять — в новом ракурсе — можем обратиться к фигуре «великого человека». Выстраивается схема, очень популярная в начале ХХ в.: общность — объединение — лидер. Говоря о классе, партии и вожде, этой схемой руководствуется В. И. Ленин. В рамках этой же схемы в другом масштабе рассуждает А. С. Макаренко, когда утверждает, что руководитель создает актив и с помощью актива овладевает коллективом.

Руководитель отождествляет себя с коллективом, вождь отождествляет себя с той или иной общностью, с народом. И наоборот, коллектив проецирует себя на своего руководителя, а народ — на своего властителя[42]. Существенно, что объединение, которое само по себе есть форма представления общности, должно быть в свою очередь пред-ставлено. Если объединение осознает себя, то в нем есть некоторый момент театральности, собственно представления. Более важную роль, чем обычно думают, играют для консолидации объединения празднества, скажем балы, совместные трапезы, банкеты, пиры и т. п.

Итак, класс-в-себе становится классом-для-себя, если он выстраивает на основе своей идеологии иерархию собственного представления.